Интересное чтение для души и настроения

Письма к Малькольму

О молитве

«Письма к Малькольму», изданные уже после смерти, в 1964 году, — это произведение в основном о молитве. Простой и живой язык, вообще свойственный К. Льюису, делает сложные для понимания темы доступными и интересными для самого широкого круга читателей.

I

Мне по душе твоя мысль: лучше, как прежде, переписываться на какую–то тему. В последнее время этого очень не хватало. То ли дело раньше, в студенческие годы, когда мы без конца слали друг другу письма о «Республике», классических размерах и тогда еще «новой» психологии! Ничто не сближает лучше разногласий.

Ты хочешь говорить о молитве. Я часто о ней думаю — о личной, конечно, не общинной. От разговоров об общинной меня уволь. На свете нет предмета, если не считать спорт, о котором я могу сказать меньше, чем о литургике.

Раз мы миряне, наше дело, по–моему, — принимать, что дают, и стараться получше использовать. Наверное, это было бы легче, если бы нам всегда и всюду давали одно и то же.

Судя по всему, однако, почти никто из англиканских клириков так не считает. По–видимому, они думают увлечь людей в церковь, меняя службу: укорачивая её, или удлиняя, или просто меняя в храме освещение. Очевидно, новый и энергичный викарий способен воодушевить своими реформами часть паствы. Но это — меньшинство. Остальные либо бросят ходить на службу, либо будут терпеть.

Я бы не сказал, что виной тому твердолобость. Для консерватизма есть веская причина: новшество как таковое нужно лишь для развлечения, а они ходят в церковь не развлекаться. Для них служба — средство причаститься, покаяться, восхвалить Бога. Всё это делать легче, когда о самой службе не думаешь, ибо хорошо с ней знаком. Как в танцах: пока считаешь шаги, ты ещё не танцуешь, а только учишься танцевать. Как с обувью: хороших туфель не чувствуешь. Как с чтением: при нормальном чтении не думаешь об освещении, шрифте и орфографии. На литургии нужно думать о Боге, а не об обрядах.

Новшество этому мешает. Внимание сосредотачивается на службе, а думать о богослужении и служить Богу — не одно и то же. О Граале важно было спросить, для чего он служит. «Неразумно служенье Богу ставить выше Бога» [1].

Может получиться еще хуже. Внимание может переключиться даже не на службу, а на священника. Ведь как ни старайся, всё время будешь думать, что он делает. Куда уж тут молиться! Пожалуй, можно понять человека, сказавшего: «Жаль, что они забыли, — Петру поручили пасти овец, а не ставить опыты на крысах, и даже не обучать дрессированных собачек новым фокусам».

Я прошу лишь постоянства и единообразия. Я привыкну почти ко всякой службе, только бы её не меняли. Если каждый из моментов литургии будут менять, не успею я к нему приспособиться, ничего хорошего у меня не выйдет. Вы мне не даёте возможности закрепить привычку, habito dell'arte.

Может, конечно, статься, что некоторые вариации, которые мне кажутся делом вкуса, связаны с важными доктринальными различиями. Но ведь не все? Иначе — раз на практике так много вариаций — нельзя говорить о самом существовании Англиканской Церкви. В любом случае литургическая путаница — проблема не одних англикан. Я слышал, на неё сетуют и католики.

Это возвращает меня к тому, с чего я начал. Дело нас, мирян, остается терпеть и приспосабливаться. Страстное желание иметь один вид службы будем считать просто искушением. Фанатичные общины просто отвратительны. По–моему, их лучше сторониться. Пастыри расходятся «каждый на свою дорогу» [2] и исчезают из виду. Если овцы собьются в кучку, будут терпеливо стоять и блеять — как знать, не вернут ли они однажды своих пастырей? (Разве не выигрывали порой англичане битвы благодаря солдатам и вопреки генералам?)

Другое дело — текст службы. Если есть литургия на родном языке, она должна меняться, иначе какой же это родной язык? Мечтать о «неподвластном времени английском» — полная нелепица. Любой живой язык подвластен времени. С таким же успехом можно пожелать неподвижную реку.

Думаю, необходимым переменам лучше происходить постепенно и (для большинства людей) незаметно: здесь немного и там немного, по одному слову в столетие, как меняют орфографию в переизданиях Шекспира. В нынешних условиях нам надо примириться с каким–нибудь новым Служебником [3].

Славно, что не от нас ждут советов. Что бы ты им предложил? Сам я отважусь на более чем бесполезное предупреждение: берегитесь, можно разбить яйца, так и не приготовив омлет.

Сейчас литургия — одно из немногого, что объединяет нашу расколотую Церковь. Новшества должны быть очень полезны, чтобы на них идти. Как ты представляешь себе новый Служебник, который не приведет к очередному расколу?

Большинство сторонников реформ, видимо, хотят убить двух зайцев: модернизировать язык, сделав его понятным, и исправить богословские неточности. Следует ли обе эти столь болезненные и опасные операции проводить одновременно? Выживет ли пациент?

Какие доктрины из тех, что собираются воплотить в новом Служебнике, не вызывают разногласий? И долго ли продлится согласие? Вопрос не праздный: я на днях вычитал у одного автора пожелание исключить из старого Служебника все несовместимое с классическим фрейдизмом.

Кому мы угодим реформой языка? Один мой знакомый сельский пастор спросил своего чтеца, как тот понимает слово «нелицеприятно» во фразе «верно и нелицеприятно отправлять правосудие».

Чтец ответил: «Это значит — ни одну из двух сторон не выделять». «А если бы стояло беспристрастно?» — поинтересовался пастор. «Не знаю. Никогда такого не слышал», — сказал тот. Как видишь, здесь поменяли слово, чтобы стало понятнее. Вышло наоборот. Образованные люди и так понимают, о чем речь, необразованные люди не знают, что значит «беспристрастный». Лучше лишь некоторой средней части прихода, часто даже не большинству. Будем надеяться, что обновители сперва обстоятельно изучат народную речь: какова она на самом деле, а не какой ее a priori считаем мы. Многие ли богословы знают, что когда необразованные люди говорят «безличный», то подчас имеют в виду «бестелесный»? Сам я это обнаружил случайно.

Как быть с выражениями устаревшими, но понятными? Видимо, люди смотрят на архаизмы совершенно по–разному. Одних они раздражают — сказанное кажется ненастоящим. Другим, и необязательно более культурным, очень помогают молиться. Обоим сразу не угодишь.

Я знаю, что без перемен не обойтись. Но подходящий ли сейчас для них момент? Мне приходят на ум два признака «подходящего момента». Во–первых, наше единство, когда не торжествующая партия, а Церковь могла бы высказаться совместно. Во–вторых, в Церкви должен появиться человек с особым литературным талантом, без которого хорошую молитву не составишь. Если прозу предстоит постоянно читать вслух, она должна быть не просто очень хорошей, но очень хорошей в особом смысле. У Кранмера [4] могут быть богословские недочеты, но он прекрасный стилист — лучше и нынешних, и прежних. Ни одного из этих двух признаков я сейчас не вижу.

Хотя всем нам хочется что–то исправить. Даже я обрадуюсь, если слова «так да светит свет ваш пред людьми» уберут из песнопения при сборе пожертвований. В этом контексте оно выглядит как призыв творить милостыню напоказ.

Я еще хотел ответить тебе по поводу писем Розы Маколей [5]. Но это подождет до следующей недели.

* * * * *

  1. У. Шекспир «Троил и Кресида», II, 52, Пер. Т. Гнедич.
  2. ср. Ис. 53:6.
  3. Имеется в виду «Книга общественного богослужения», официальный служебник Англиканской Церкви. Первый ее вариант был опубликован в 1549 году. Затем был ряд переизданий, из которых закрепилось издание 1662 года, практически не менявшееся до ввода в обращение Альтернативного Служебника в 1980 году. В 1955 году была учреждена Комиссия по литургике, которая собиралась санкционировать экспериментальное использование новых текстов служб.
  4. Томас Кранмер (1489–1556) — английский священник и теолог, архиепископ Кентерберийский (1533–1556). Играл ведущую роль в составлении первого англиканского Служебника.
  5. Кавалерственная дама Роза Маколей (1881–1958), англ, писательница, автор тончайших и смешных романов и замечательных писем.

II

Не возьму в толк, почему ты считаешь, что в последнем письме я говорю «всё больше о людях» и банальном назидании. Из чего ты это заключил? Да, немало современных богословов назовет мои взгляды на таинства «магическими». На самом же деле, чем больше ты веришь в сверхъестественность происходящего, тем меньше значения придаешь облачению, жестам и позам священника.

А священник не только поучает людей, он и славит Бога. Но зачем мешать при этом остальным? Тем более, пасторские причуды могут отчасти объясняться «клерикальным честолюбием» (это выражение я взял у клирика). Очень хорошие слова обращены к священнику в «Подражании Христу»: «Пекись не о собственном благочестии, а о назидании пастве». Забыл, как это будет по–латыни.

Теперь о «Письмах» Розы Маколей. Меня самого поразило ее стремление отыскивать все новые и новые молитвы. Пусть бы она, прирожденный коллекционер, собирала их просто как objets d'art [6]. Но она, видимо, задумала ими пользоваться, ибо ей необходимы молитвы «готовые», составленные кем–то другим.

Меня это поразило, но, в отличие от тебя, скорее — приятно.

Во–первых, мне посчастливилось с ней познакомиться. Не обманывайся на её счет, она очень хороший и тонкий человек.

Во–вторых, я тебе уже не раз говорил, что ты очень нетерпим, Малькольм. В Церкви, как и в мире, есть самые разные люди. Пожалуй, с Церковью это даже вернее. Благодать делает природу совершенной, а значит, она должна открывать нас всей полноте многообразия, которую замыслил Бог, когда творил мир, — небеса богаче ада. «Овчарня одна», но пруд не обязательно один. Садовые розы и нарциссы не больше похожи друг на друга, чем дикие розы и нарциссы.

Однажды я был на греческой литургии. Больше всего мне там понравилось, что у них, по–видимому, нет правил для прихожан. Одни стояли во весь рост, другие на коленях, третьи сидели, четвертые ходили по храму, а один вообще ползал по полу, словно гусеница. Замечательно, что никто совсем не следил за поведением соседей. Как бы мне хотелось, чтобы мы, англикане, поступали так же! Есть люди, которым очень мешает, что человек на соседней скамье крестится или не крестится. Им не то чтобы осуждать его — даже и присматриваться не следует. «Кто ты, осуждающий чужого раба?»

Поэтому я не сомневаюсь, что метод Розы Маколей хорош для неё самой, хотя нам и не подходит.

И всё–таки… Теперь я скажу: как знать? Обратившись, я долгие годы не молился по готовым текстам, кроме «Отче наш». Собственно, я пытался обходиться вообще без слов, не выражать ими мысли. Даже молясь за других, я по возможности не называл имена, а представлял себе людей.

Наверное, молитва без слов (если она получается) и вправду лучшая, но сейчас я вижу, что, стремясь сделать её для себя хлебом насущным, переоценивал свои умственные и духовные силы. Чтобы она ладилась, нужно быть «в отличной форме». Иначе мысленные усилия станут обычными фантазиями, а поддельные чувства жалки.

Когда приходит золотой миг и Господь действительно даёт возможность молиться без слов, лишь глупец отвергнет этот дар. Но Он позволяет это не каждый день (по крайней мере, мне). Моя ошибка была в том, что Паскаль, кажется, назвал «заблуждением стоицизма»: мы воображаем, будто всегда способны на то, на что способны лишь иногда.

Поэтому для меня менее важно, чем для тебя, как молиться: готовыми словами или своими — они все равно вторичны, как якорь или движение дирижерской палочки (не сама музыка). Они направляют в нужное русло хвалу, покаяние или просьбу, которым иначе свойственно превращаться в широкие и мелкие лужи. Какая разница, кто первым составил молитву? Если мы, то через неизбежное повторение слова скоро выльются в правило. Если кто–то другой, мы будем понимать молитву по–своему.

Взгляды меняются и, думаю, меняться должны. Сейчас я делаю упор на «собственные слова», но немножко вставляю и готовые тексты.

Раз я пишу тебе, нет нужды говорить, как важна основа молитвы, которую придумываешь сам. На посвящении Храма Соломон сказал, что каждый молящийся знает «бедствие в сердце своем» [7]. Но ему ведома и радость в сердце. Нет человека, одинакового со мной, и нет ситуации, одинаковой с моей. К тому же и я, и ситуация всё время меняются. Готовый текст не больше поможет общению с Богом, чем общению с тобой.

Всё это очевидно. Возможно, сложнее будет убедить тебя в том, что полезна и толика уже готовых текстов — для меня, конечно. Общеобязательных правил я не составляю.

Во–первых, так я не теряю связь со «здравым учением» [8]. Когда человек предоставлен самому себе, ему легко соскользнуть с «веры однажды переданной» [9] к химере под названием «моя религия».

Во–вторых, «готовые» тексты напоминают мне, «о чём надо просить», особенно — когда молишься за других. Кризисы как телеграфные столбы: чем ближе столб, тем больше он кажется. Разве нет опасности того, что наши серьезные, постоянные, объективные (а часто и более важные) нужды будут вытеснены? Кстати, и этого следует остерегаться в новом Служебнике. «Текущие проблемы» могут потребовать к себе недолжного внимания. Чем «современнее» книга, тем быстрее она устаревает.

Наконец, так появляется какая–то обрядовость. По–твоему, именно это нам и не нужно. По–моему, она часть необходимого. Хотя я понимаю тебя, когда ты говоришь, что молиться по готовым текстам — нее равно что ухаживать за собственной женой по Петрарке или Донну. Сравнение, впрочем, не годится — Бетти любит литературу, и тебе без них не обойтись.

Между человеком и Богом устанавливается такая сокровенная и тесная связь, какая невозможна между двумя людьми. Но между обеими сторонами — и бoльшая дистанция. Мы сообщаемся не с «Полностью Иным» (это бессмысленно), но с «Невообразимо и Нестерпимо Иным». Мы должны (я надеюсь, иногда это получается) одновременно сознавать и теснейшую близость, и бесконечное расстояние. У тебя же все выходит чересчур уютно и панибратски. «Я пал к ногам Его, как мертвый» [10] — в твоих эротических ассоциациях этого нет.

Я вырос среди низкоцерковников [11]. Думаю, они чувствуют себя на Сионе слишком по–свойски. По рассказам, мой дедушка говаривал, что предвкушает интереснейшие беседы в раю с апостолом Павлом. Ни дать ни взять, два клирика за чашкой чая в клубе! Видимо, ему и в голову не приходило, что встреча с Павлом может сокрушить и доброго христианского пастора. Когда Данте увидел на небесах апостолов Христа, они ошеломили его, как горы. Против молитв к святым можно возразить многое, но во всяком случае святые напоминают нам о том, что в сравнении с ними мы очень малы. Насколько же меньше мы перед их Господом!

Немного традиционных и готовых молитв помогают мне выправить, скажем так, самонадеянность. Они дают жизнь одной из сторон этого парадокса. Но парадокс многогранен. Лучше не благоговеть совсем, чем иметь благоговение, отрицающее близость.

* * * * *

  1. Произведения искусства (франц.).
  2. Ср. 3 Цар. 8:38.
  3. 1 Тим 1:10.
  4. Иуд. 1:3.
  5. Откр. 1:17.
  6. В англиканстве выделяют «высокую церковь» (тяготеющую к католическим обычаям) и «низкую церковь» (более протестантскую по складу).

III

Скажите на милость, неужели и ты? Стоило мне возразить против сравнения молитвы с ухаживанием за собственной женой, как ты принимаешься ворошить старый вздор о «святости» секса, читая мне мораль, словно манихею. Я знаю, в наши дни одного упоминания о сексе бывает достаточно, чтобы завести публику, но я надеялся, что ты не из их числа. Разве я не ясно объяснил, что не согласен с твоим сравнением только из–за его беспечной самонадеянности?

Я не возражаю против «секса» и не защищаю его. Сам по себе он не более нравственен или безнравственен, чем питание или земное притяжение. Другое дело — сексуальное поведение людей. Как и в экономике, политике, земледелии, семье, люди иногда ведут себя здесь хорошо, а иногда плохо.

И сексуальные отношения, если они законны (то есть согласуются с верой и любовью), подобно другим чисто природным вещам («едим мы или пьём», как говорит апостол), могут осуществляться во славу Божию и тогда быть священными. Опять–таки иногда это происходит, иногда нет. Может быть, именно это и пытался объяснить бедный епископ Вуличский [12]. В любом случае, что тут прибавить? Давай не отвлекаться: люди передовых взглядов умудрились сделать эту тему жутко нудной — никогда бы не подумал, что такое возможно. Бедная Афродита! Они почти стёрли у нее с лица гомеровский смех.

Наверное, я и сам зря отвлёкся, упомянув о молитвах к святым. Я вовсе не собирался об этом спорить. В их защиту есть такой богословский довод: если можно просить о молитве живых, почему нельзя просить умерших? Но есть и серьезная опасность. Нередко глупо уподобляют Небеса земному суду, где оборотистые просители пускают в ход нужные связи, отыскивают лучшие «каналы» и примыкают к наиболее влиятельным группировкам. Сам я этого не делаю и делать не собираюсь, но кто я такой, чтобы судить других? Надеюсь лишь, что в англиканской церкви не вздумают никого канонизировать. Можно ли вообразить лучший рассадник новых разделений между нами?

Утешает одно: в то время как среди христиан нет единодушия в вопросе о разумности и даже правомерности молитв к святым, молиться вместе с ними нам разрешено — «со ангелами и архангелами и всеми небесными силами». Поверишь ли, только недавно я включил эти слова в свои молитвы, украсив ими, как гирляндой, «да святится имя Твое». Это, кстати, иллюстрация к тому, что я говорил на прошлой неделе о «готовых» молитвах. Все они напоминают одну.

Я понял, что это добавление очень важно. Никто и никогда его не отрицал (теоретически). Но совсем другое дело осознать это в нужный момент и пожелать, чтобы твое слабое чириканье соединилось с голосом великих святых и (мы надеемся) дорогих нам усопших. Они могут заглушить дурное и подчеркнуть хорошее, даже если хорошего почти нет.

Ты скажешь, что между общением святых в моём понимании и настоящей молитвой к святым мало разницы. Тем лучше, если так. Мне подчас ясно видится воссоединение, захлестнувшее нас гигантской нежданной волной, — быть может, в миг, когда официальные представители ещё будут считать его невозможным. Споры обычно нас разделяют, дела порой соединяют.

Говоря о молитве без слов, я совсем не имел в виду что либо столь же возвышенное, как «молитва тишины» у мистиков [13]. И в слова о необходимости быть «в отличной форме» вкладывал не только духовный смысл. Состояние тела тоже важно: по–моему, можно находиться в состоянии благодати и очень хотеть спать.

Кстати, я полностью с тобой согласен — ни один нормальный человек, у которого есть возможность планировать день, не отложит основные молитвы до того часа, когда пора ложиться, часа явно худшего для всего, что требует сосредоточенности. Беда в том, что у тысяч людей, к сожалению, этой возможности нет. Даже нам, счастливцам, это не всегда удается. Если день сильно загружен, я стараюсь выкроить для молитвы любые время и место — пусть очень неподходящие, — только бы не отодвигать её напоследок.

Если предстоит поездка (а в конце ее, скажем, неприятная встреча), я скорее помолюсь в переполненном поезде, чем стану дожидаться полуночи, когда ты добираешься до своего номера с пересохшим горлом, головной болью и путающимися мыслями. В менее занятые дни годятся скамейка в парке или небольшая улочка, где можно прохаживаться взад–вперёд.

Один человек, которому я все это объяснял, спросил: «А почему бы вам не заходить в церковь?» Отчасти потому, что девять месяцев из двенадцати там замерзаешь от холода. Кроме того, мне не везёт на церкви. Не успею я войти и собраться с мыслями, как что–то происходит. Или начинают играть на органе. Или вдруг появляется благочестивая дама в калошах, с шваброй, ведром и щеткой и начинает возиться с цветами в вазах или выбивать пыль из подушек, на которые становятся коленями. Конечно, спаси её Господь, «труд — это молитва», её молитва делом может стоить десяти моих обычных. Но мне–то от этого не легче.

При молитве в незнакомом месте и в непривычное время на колени, конечно, не встанешь. Думаю, это плохо, ведь в молитве должны участвовать как душа, так и, слава ему, тело. Моё тело не раз меня ставило в затруднительное положение, но сам я ставил его в такое положение ещё чаще. С послушным воображением желания не создавали бы столько проблем. Хорошо, что это не так, — если бы не тело, нам никогда бы не постичь все величие Божией славы, которую мы воспринимаем через чувства. Ведь животным это неведомо, а ангел, наверное, чистый разум. Они понимают цвет и вкус лучше наших прославленных ученых, но есть ли у них сетчатка и нёбо? Мне кажется, что красота природы — тайна, которую Бог открыл только нам. Возможно, это было одной из причин, по которым мы сотворены и по которой так важно учение о воскресении тела.

Но я опять отвлекся. Может быть, мешает неснятое обвинение в манихействе. Становиться на колени, конечно, хорошо, но есть вещи поважнее. Лучше молиться сосредоточенным сидя, чем полусонным на коленях. После остеопороза я вообще почти нигде не могу встать на колени.

От одного пастора я как–то услышал, что прекрасное место для молитвы — вагонное купе (если ты в нём один). «Внимание рассеивается настолько, насколько нужно». Когда я попросил его объяснить, он ответил, что немного внешних помех желательно, ибо полная тишина и уединение открывают человека для помех внутренних. Про себя я бы так не сказал, но представить себе это вполне могу.

Сына Джонсов зовут Сирил. Хотя не знаю почему, молясь за других, ты обязательно хочешь звать их не по фамилии, а по имени. Я уверен, что фамилии Богу тоже известны. Многие люди попадают в мои молитвы только как «старик из Кру», «эта официантка» или даже «тот человек». Их имена можно позабыть или не знать вообще, но все же помнить, как они нуждаются в том, чтобы за них молились.

На следующей неделе написать не получится. В самом разгаре будут экзамены.

  1. Льюис имеет в виду Джона Робинсона (1919–1983), англиканского епископа и богослова. В 1960 году он получил громкую известность, выступив на суде с защитой романа Д. Г. Лоренса «Любовник леди Чаттерлей», который обвиняли в «непристойности». В 1963 году Д. Робинсон выпустил нашумевшую книгу «Честен перед Богом», где пытался по–новому осмыслить некоторые теологические концепции (книга переведена на русский язык).
  2. Об «oracion de quietud», «молитве тишины», говорит св. Тереза Авильская (1515–1582).

IV

Ты упоминаешь две сложности. Мне кажется, верующим обычно мешает только одна из них. О другой, насколько я могу судить из собственного опыта, как правило, упоминают противники христианства.

Если они знают Библию, идеальная мишень для нападок — фраза из Послания к Филиппийцам: «Открывайте свои желания пред Богом». Я хочу сказать, что призыв «открывать желания» вроде бы нелеп. В этом нас и обвиняют. По нашим словам. Бог, в которого мы верим, всеведущ. Несмотря на это, почти всю молитву мы что–то Ему сообщаем. А ведь Господь наш заповедал нам не забывать в молитве о всеведении: «Отец ваш Небесный знает, что вы имеете нужду во всем этом».

Это главное, что можно возразить против одной очень глупой молитвы. Я слышал, как один человек молится о болящем: он составил диагноз, за диагнозом — совет Богу о том, что делать с пациентом. Некоторые известные мне молитвы о мире имели тот же недостаток: они изобиловали указаниями, как его достичь.

Но даже если так не поступать, у неверующего все равно остаются возражения. Каясь Богу в своих грехах, мы, несомненно, рассказываем Ему то, что Он знает куда лучше нашего. Так же дело обстоит и с просьбой. Если она не исключает прямо веру в то, что Бог знает наши нужды, она как будто испрашивает Его внимания. Это очень хорошо видно в некоторых традиционных формулировках: «Услышь нас, Господи», «приклони ухо Твое ко мне». Словно нужно Ему о себе напоминать, причем часто! Но, согласно нашей вере, в Высшем Разуме нет большего или меньшего внимания, — а следовательно, и невнимания, даже какой–то забывчивости. Я полагаю, что лишь одно внимание Божие дает мне (и всему остальному) жизнь.

Что же мы в таком случае делаем? От ответа на этот вопрос зависит почти всё.

Господь нас знает в совершенстве, а значит, всех одинаково. Нравится нам это или нет — такова наша судьба. Меняться может не само знание, а его свойство. В одной философской школе говорят, что «свобода — это осознанная необходимость». Не важно, правы ли они, я беру эту мысль только для аналогии. Просто быть познанными Богом — значит относиться к категории вещей. Мы такие же объекты божественного знания, как червяки, капуста и туманности. Но когда мы реально осознаем это и всей волей стремимся быть познанными, то рассматриваем себя по отношению к Богу уже не как вещь, а как личность. Мы раскрылись, Богу ничто не мешает нас видеть, перемена происходит в нас самих. Пассивность сменяется активностью. Вместо того чтобы просто быть познанными, мы сами открываем себя.

У нас нет гарантий. Такие личные отношения с Богом могут оказаться самообманом и самонадеянностью. Но нас учат, что сам Бог к этому побуждает, ибо мы Святым Духом взываем: «Отче!» Раскрываясь, исповедуясь, «открывая желания», мы, возвышаясь, становимся для Него личностью. Л Он, нисходя, становится Личностью для нас.

Хотя лучше не говорить «становится»: в Нём нет становления. Он открывает Себя как Личность или открывает в Себе то, что Личность. Ибо (страшно вымолвить! Пиши я книгу, мне бы не обойтись без массы оговорок и перестраховок) Бог — для человека отчасти такой, какой человек для Бога. Дверь, открывающаяся в Боге, — та самая, в которую Он стучится. (По крайней мере, я так думаю.) Он больше, чем личность. Личность в Нем встречает тех, кто может радостно ее принять или хотя бы лицезреть. Он говорит «Я», когда мы говорим Ему «Ты». (Как хорошо об этом написано у Бубера!) [14].

Конечно, слово «встречает» — антропоморфизм: получается, что я и Бог можем находиться лицом к лицу на равных. На самом деле Он и надо мной, и во мне, и подо мной, и повсюду вокруг меня. Значит, без метафизических и богословских абстракций не обойтись. Но нечего думать, что если антропоморфные образы — уступка нашей слабости, то уж абстракции — чистая правда. И то и другое уступки: они друг друга дополняют, а по одиночке могут увести в сторону. Абстракция окажется роковой, если только не быть осторожным: «И это, и это, и это — не Ты». Она может сделать безжизненной Жизнь жизней и безличной Любовь Любви. Безыскусственные образы в основном вредны, пока мешают уверовать. Верующим не вредят даже самые примитивные образы. Чья душа погибла из–за веры в то, что у Бога–Отца и впрямь есть борода?

Для людей религиозных, мне кажется, проблема в другом. Второй твой вопрос, если помнишь, такой: насколько важными должны быть желания и нужды, чтобы прилично было приносить их Богу? Как я понимаю, «прилично» значит «не стыдно» или «не глупо», а то и все вместе.

Немного поразмыслив, я решил, что на самом деле вопроса здесь целых два.

  1. Насколько важной должна быть цель, чтобы сильное стремление к ней не было грехом или глупостью? Речь идет, как писали в старых книгах, о «расположении духа».
  2. Допустим, наша проблема как раз такая. Всегда ли прилично о ней молиться Богу?

Теоретический ответ на первый вопрос нам всем известен. Стремиться надо к тому, что св. Августин, если не ошибаюсь, назвал «упорядоченностью чувств» [15]. Сначала следует заботиться о самом важном, потом о менее важном и совсем не волноваться о том, что либо не вполне хорошо, либо не имеет отношения к добру.

Но нам хочется знать не как молиться, если ты совершенен, а как молиться, если ты такой, какой есть. Если я верно думаю о молитве как о «раскрытии», на этот вопрос мы уже ответили. Бесполезно с ложной искренностью просить Бога об а, когда все мысли поглощены стремлением к б. Мы должны приносить Ему то, что в нас есть, а не то, чему в нас следовало бы быть.

Когда говоришь с близким другом, нехорошо думать о посторонних вещах. Хотя он только человек, он быстро все поймет. Года два назад ты приехал меня навестить. У меня случилась беда, но я пытался говорить с тобой как ни в чем не бывало, а ты через пять минут все понял. Тут я признался тебе во всем, и твои слова заставили меня устыдиться собственной скрытности.

Может быть, открыть Богу свое желание можно только как грех, требующий раскаяния. Но чтобы узнать, так ли это, лучше все Ему рассказать. Впрочем, ты имел в виду не греховные желания, а скорее желания невинные, которые плохи (если вообще плохи) тем, что они сильнее чем следует. Я ни капли не сомневаюсь, что раз мы о них думаем, то должны о них и молиться, — каясь и прося, может быть, одновременно и раскаиваясь в неумеренности, и все же испрашивая желаемое.

Если мы усилием воли их исключим, не погубит ли это прочие молитвы? Если мы расскажем все без утайки, Бог поможет убрать лишнее. Гнет того, о чем стараешься не думать, только рассеивает внимание. Кто–то сказал: «Чем больше стараешься не замечать шум, тем больше он мешает».

Благоговейное расположение духа не надевают во время молитвы, как платье. Это дар Божий, и о его ниспослании мы должны молиться.

Если человек не обращается к Богу в малых нуждах, он не будет знать, как это делается, когда придет беда. Кто не научился просить о детских вещах, не будет готов попросить о крупных. Высокоумие нам не к лицу. Мне кажется, от небольших молитв нас подчас удерживает ощущение не Божьего, а своего величия.

  1. Мартин Бубер (1878–1965), замечательный еврейский философ. Льюис имеет в виду его работу «Я и Ты» (1923).
  2. См. Августин «О граде Божьем» XV, 22; также IX, 15; XI, 28.

V

Рассказывать о «гирляндах» (личных обертонах в молитве) не очень хочется. Вот два условия:

  1. ты напишешь о каких–то своих гирляндах;
  2. ты будешь помнить, что я никак не советую применять их ни тебе, ни другим.

Бывают куда лучшие гирлянды, да и мои нынешние наверняка изменятся.

Кстати, я называю их «гирляндами» потому, что они (я надеюсь) не отменяют ясного и общепринятого смысла молитвы, а просто повисают на нем.

Что у меня получается с «да святится имя Твое», я говорил тебе две недели назад.

Да приидет Царствие Твое. Пусть Твое Царство будет не только там, но и здесь. Слову «там» я придаю три смысла. Это и безгрешный мир, не знающий ужасов животной и человеческой жизни, и звезды, деревья, вода, восход солнца, ветер. Пусть здесь (в моем сердце) будет хоть немного подобной красоты. Это и лучшие люди, которых я знал, — истинные, несущие свои бремена; и тихая, трудовая жизнь добрых семей. Пусть все это будет «здесь». И наконец, обычный смысл: как и на Небе, среди святых.

Разумеется, «здесь» может значить не только «в моем сердце», но и «в моем колледже», в Англии, вообще в мире. Но молитва — не для отстаивания излюбленных социальных и политических идей. Даже королеве Виктории не понравилось, что «с ней говорят, как с толпой на митинге».

Да будет воля Твоя. Сюда гирлянды добавлялись постепенно. Поначалу я считал это только проявлением смирения, попыткой сделать то, что сделал Господь в Гефсимании. Волю Божью я воспринимал как нечто тяжёлое, связанное со страданиями и несбывшимися надеждами. Конечно, я не думал, что воля Божья сулит мне одни неприятности. Но мне казалось, что смирять себя нужно перед ними, приятные вещи сами о себе позаботятся. Когда они появятся, можно будет поблагодарить.

Наверное, именно так это чаще всего и понимают. В нашей горемычной жизни это совсем не удивительно. Но в лучшие времена можно добавить и другие значения. Одно добавил я.

Основание для него лучше видно не в греческом или латинском текстах, а в английском переводе. Но это не важно: каждый вешает такие гирлянды, какие хочет. «Да будет воля Твоя». Во многом она осуществляется через Божью тварь, в том числе — и через меня. Тогда я прошу о том, чтобы не только терпеливо переносить, но и с радостью исполнять волю Божью. Я должен действовать, и я прошу об этом. В конечном счете я молю, чтобы мне был дан «тот же дух, что и во Христе».

Получается, что эти слова очень приложимм к повседневной жизни. Не всегда грозит скорое несчастье. Во всяком случае, у нас часто нет причины его ждать. Но у нас всегда есть обязанности. Всегда надо исполнить то, что до сих пор не исполнили. Слова «Да будет воля Твоя теперь, через меня», возвращают нас к делу.

Сейчас я обдумываю еще одну гирлянду. Если тебе она покажется напрасной тонкостью, скажи. Я смутился, подумав, что предварительно смиряться нужно не только в ожидании будущих бедствий, но и перед лицом будущих благ. Знаю, это звучит диковато, но посмотри сам. Мне кажется, мы часто почти с негодованием отвергаем Божьи дары, поскольку ждем от Него других даров.

Понимаешь, что я имею в виду? Повсюду — в религии, в еде, в любви, в отношениях с людьми — мы никак не можем отойти от прежних обязательств, кажущихся нам верхом совершенства. Они для нас образец, по сравнению с которым остальное никуда не годится. Но в новом опыте могут таиться новые дары, нужно лишь открыться им.

Бог являет нам новые грани блаженства, а мы отказываемся от них, заглядевшись на прошлое; и, понятно, ничего не получаем. В двадцатый раз перечитывая «Люсидаса» [16], не испытываешь того же, что при первом чтении. Но испытанное может быть хорошо по-своему.

Это особенно относится к молитвам. Многие верующие сетуют, что первый пыл их обращения исчез. Они считают — иногда правильно, иногда, кажется, нет, — что дело в их грехах. Напрасным усилием воли они даже пытаются воскресить золотые дни. Но разве тот — именно тот — пыл обязательно должен был не кончаться?

Опрометчиво утверждать, что есть молитва, которую Бог никогда не принимает. Это молитва, которую можно выразить одним словечком — «ещё». Как может Бесконечный повторить себя?

Юмор ли, трагедия ли в том, что золотые минуты прошлого, которые, возьми мы их за образец, мучительны, несут силы и радость, когда мы принимаем их за то, что они есть, — за воспоминания. Если их оставить в прошлом, не пытаясь воскресить, они дадут обильные ростки. Не трогайте луковицы, и вырастут новые цветы. Если откопаете их, пробуя охами и вздохами вернуть прошлогодний цвет, вы ничего не получите. «Если зерно не умрет…»

Пожалуй, мы все так поступаем, когда молимся о хлебе насущном. Ведь правда же, мы просим обо всём, что нужно на день, — «всё для души и тела необходимое». Я не хочу делать эту просьбу «чисто религиозной», понимая «хлеб» в сугубо духовном смысле. И она каждый день напоминает: то, что Барнеби считает «наивным» взглядом на молитву, неотделимо от учения нашего Господа.

Прости нам… как и мы прощаем… Здесь, увы, нет нужды в гирлянде. Простить в данную минуту нетрудно. Но прощать и дальше, прощать одну и ту же обиду каждый раз, когда о ней вспоминаешь, — настоящая борьба. Я поступаю так: ищу у себя проступок, похожий на тот, которым я возмущаюсь. Если не удается забыть, как меня подвел А., то я должен вспомнить, как сам подвел Б. Если сложно простить задиравшим меня в школе, надо вспомнить о тех, кого я обижал, и помолиться о них. (Мы, впрочем, не называем это «обижать». Вот где так хороша молитва без слов. В ней нет имен, и нельзя по ошибке назвать другое имя).

В отличие от многих моих корреспондентов, меня никогда не тревожили слова «не введи нас во искушение». Им кажется, что здесь заложена «концепция зловредного Бога»: будто Он сначала запрещает нам плод, а потом соблазняет его отведать. Но греческое peirasvoV («испытание», «испытывающие обстоятельства») по значению шире нашего «искушение». По сути, мы просим: «Сделай прямыми наши пути. Избавь нас, где возможно, от кризисов, будь то соблазны или скорби».

Кстати, ты наверняка уже позабыл, что сам замечательно это объяснил много лет назад в котонском пабе. Ты сказал, что мы делаем здесь как бы оговорку к предыдущим мольбам: «В неведении я просил об а, б и в. Не давай мне их, если Ты предвидишь, что они станут мне западней или скорбью». Ты еще процитировал Ювенала: numinibus vota exaudita malignis [17]. А ведь у нас таких молитв много. Если бы Бог исполнял все мои глупые молитвы, где бы я сейчас был?

Слова «Царство и сила и слава» я обычно опускаю. Когда не опускаю, то понимаю «Царство» как владычество de jure (Бог благ, и я должен был бы Ему повиноваться, даже если бы у Него не было силы). «Сила» — владычество de facto (Он всемогущ). «Слава» и есть слава, «красота, такая древняя и такая юная» [18] и «свет ярче солнечного».

  1. В двадцатый раз перечитывая «Люсидаса» — элегия «Люсидас», или «Люсид» Мильтона (1608–1674).
  2. Ювенал «Сатиры» X, III. Пер. Д. Недовича и Ф. Петровского.
  3. Августин «Исповедь» X, 27. Пер. М. Сергеенко.

VI

Что именно я говорил о том, как важно не делать молитву о насущном хлебе чересчур «религиозной», точно помню. Ещё я плохо понимаю, что ты имеешь в ту и насколько иронически спрашиваешь, «не из видлеровской ли я молодежи».

О Видлере [19]. Передачу, которая произвела весь этот скандал, я никогда не слыхал, а осуждать на основании обрывочных сведений из газет нельзя. Зато я прочёл его очерк в «Созвучиях» и, по–видимому, согласен с ним куда больше твоего. Многие цитаты из Ф. Д. Мориса и Бонхёффера [20] мне очень нравятся, как и его собственные слова о нашей официальной Церкви.

Во всяком случае, можно понять, как получилось, что человек, пытающийся любить Бога и ближнего, не любит само слово религия, кстати, в Новом Завете отсутствующее. Я просто содрогнулся, когда в «Приходских проповедях» Ньюмена [21] прочёл, что Небеса похожи на Церковь, потому что и там и там «самое важное — религия». Он забыл, что в Новом Иерусалиме храма нет.

Вместо Бога у него религия — как мореплавание вместо прибытия, битва вместо победы, помолвка вместо брака — словом, средство вместо цели. Но даже в нынешней жизни понятие религии небезопасно. Предполагается, будто религия — еще одна область жизни, вдобавок к экономической, социальной, интеллектуальной, развлекательной и прочим. Но Тот, Чьи права безграничны, не может быть одной областью. Либо это иллюзия, либо сюда относится вся наша жизнь. Нерелигиозных занятий нет. Есть только религиозные и те, что им противны.

Но нам религия кажется именно областью, да еще иногда процветающей. Отчасти она процветает потому, что многие люди «любят религиозные обычаи». Наверное, Симона Вайль права — это дело вкуса. Некоторые получают удовольствие (Видлер об этом хорошо говорит) от самой церковной организации. Здесь играют роль эстетические, сентиментальные, исторические и политические предпочтения. И, конечно, продажа рукоделий, приходской журнал, колокольный звон, Санта–Клаус.

Всё это неплохо, но в духовном плане — не ценнее того, что мы называем мирским. Такие вещи могут стать очень опасными, если этого не понять. Область жизни с вывеской «священное» может сделаться самоцелью, идолом, заслоняющим Бога и ближних. («Когда средства автономны, они гибельны».) Может даже получиться, что подлинно христианские поступки вообще не войдут в число религиозных.

В одной религиозной газете я прочел: «Важнее всего учить детей креститься». Важнее всего? А сострадание, правда, справедливость? Voila l'ennemi [22].

Будем осторожны: религия не имеет права на существование как отдельная область, но это можно неправильно понять. Кто–то может решить, что лучше упразднить такую область как незаконную. Иной поймет, что религии следует занимать не область, а всю жизнь, но истолкует это неверно — как призыв «открывать в молитве» всё больше мирских дел, исключить пирожки и пиво, а разговоры заполнить нудным напускным благочестием. Третьи, знающие, что Господь правит лишь очень маленькой частью их жизни, а «религия как отдел» никуда не годится, могут прийти в отчаяние. Им надо бы разъяснить, что «всё еще часть» и отдельная область — вещи разные.

Во всех нас Бог занимает «пока» только часть. Войска союзников высадились лишь неделю назад. На карте Европы это небольшой клочок. Сопротивление велико, потери высоки, исход неясен. Необходимо признать, что есть демаркационная линия между той частью, которую занимает в нас Бог, и той, что занята врагом. Но мы надеемся, что это линия сражения, а не граница, закреплённая соглашением.

Я подозреваю, что на самом деле у Видлера не понимают другое. До сих пор мы говорим о религии как модели поведения. Если религия — отдел, поведение полностью христианским быть не может. Но, кроме того, причём чаще, религией называют систему верований. Услышав, что Видлеру нужна церковь, где «меньше религии», они решили, что он желает лишить нас того немногого, очень немногого, что оставило либеральное богословие от веры. Кто–то даже спросил: «А он вообще верит в Бога?»

Конечно, верит. Он хочет (думаю, совершенно искренне) некоторые христианские доктрины оставить, но многое за ненадобностью выкинуть. «Традиционные доктрины» стоит проверить. Окажется, что мы многое «переросли», что оно «уцелело в качестве почитаемых архаизмов или сказок». Эта неопределенная программа по освобождению от лишнего его очень увлекает, ибо он верит в непрерывное водительство Духа Святого. Замечательная вера; при условии, разумеется, что Святой Дух есть.

Но, боюсь, Его существование — как раз одна из тех «традиционных доктрин», которые, как может оказаться, мы «переросли». Такова и доктрина (Видлер ее называет «фактом»), что человек — «существо двойственное: не только «общественное», но и духовное». Для Видлера, для тебя, для меня (и Платона) это факт. Для десятков тысяч, а то и сотен людей это небылица. Нейтральное ее описание — «традиционная доктрина». Как ты думаешь, считает ли он сутью своей веры эти две доктрины (да и почему, собственно, только их?), которым, в отличие от остальных, не грозит изъятие? А может, он, как следует из названия его книги, скажет, что лишь «бросает лот»: если лот не достигнет дна, ответ для мореплавателя будет отрицательным?

Мне интересно было прочитать, что ты пишешь о словах «прости нам долги наши». Часто, конечно, у нас есть конкретные причины просить прощения. Здесь всё ясно. Но у меня самого бывают не вполне управляемые состояния: смутное чувство вины или столь же смутное и скрытое самоодобрение. Что нам с ними делать?

Многие современные психологи советуют никогда не доверять общему чувству вины как полной патологии. Если бы они на этом остановились, я бы ещё мог согласиться. Но некоторые применяют этот подход к любому чувству вины. Они предполагают, что всегда обманчиво и чувство по поводу конкретного плохого поступка, конкретной неискренности.

Не могу удержаться от мысли, что это чепуха, — достаточно взглянуть на других людей. Одни чувствуют свою вину, когда им и впрямь следует её ощущать: они поступили жестоко и знают это. Другие ощущают себя виноватыми, хотя невиновны ни по одной известной мерке. Наконец, есть такие, кто виноват, но совсем этого не сознает. А чего еще можно ждать? Одни malades imaginaries [23], то есть вполне здоровы, но считают себя больными. Другие, напротив, больны, но думают, что здоровы. Третьих больше всего: они больны и прекрасно это знают. Очень странно, если есть область, в которой все ошибаются одинаково.

Иные христиане захотят, чтобы мы рылись, пока не откопаем что–то определенное. Наверняка, говорят они, тут замешаны реальные грехи, из–за них и совесть нечиста. Думаю, они правы: если долго охотиться, с пустыми руками не останешься или, по крайней мере, будешь думать, что не остался. Но это и подозрительно. Если теорию нельзя исказить, то её и не проверишь. Впадая в искушение, мы убеждаем себя: то, что мы всегда считали грехом, на сей раз почему–то не грех. Но разве нельзя себя убедить, будто то, что мы всегда справедливо считали невинным, на самом деле плохо? Мы можем создать себе сомнения. А это всегда плохо, ибо отвлекает от настоящих обязанностей.

Не знаю, прав я или нет, но я пришел к выводу, что с двойственными чувствами непосредственно ничего не поделаешь. Им не надо доверять — как можно верить туману? Вспомним апостола Иоанна: «Если сердце наше осуждает нас, то... Бог больше сердца нашего». И, конечно, если сердце льстит нам, Бог больше него. Иногда я молюсь не о том, чтобы вообще знать себя, а о том, чтобы знать столько, сколько могу сейчас вынести и использовать: небольшую дневную порцию.

Есть ли причины считать, что полностью знать самих себя (будь это возможно) нам полезно? Детям и дуракам, говорят нам, никогда не показывают половину работы. А мы, я думаю, и до половины не доделаны. Мы с тобой знаем, как важно не говорить ученикам точно, что думаешь об их близости к совершенству. Им куда важнее знать, что делать дальше.

Сказав это на людях, можно зацепить фрейдистов. Хотя мы, не забудь, многим им обязаны. Они показали, как опасны те трусливые увертки от действительно полезного знания о себе, к которым мы прибегаем от начала мира. Но есть и просто нездоровое, суетное любопытство, которое бесполезно. Неоконченной картине очень хочется соскочить с мольберта и посмотреть на себя. Психоанализ от этого не излечит. Все мы знаем людей, прошедших через него и, по–видимому, навсегда сделавших себя с тех пор объектом исследования.

Если я прав, вывод такой: когда совесть не вносит ясности, а лишь смутно обвиняет или смутно одобряет, мы должны, подобно Герберту [24], сказать ей: «Тише, болтунья», — и жить дальше.

  1. Алек Видлер, английский богослов; был ректором Королевского колледжа в Кембридже. «Созвучия» («Soundings») — сборник богословских очерков, написанных девятью кембриджскими богословами и еще одним из другого университета, вышедший в 1962 году под редакцией Алека Видлера. Несмотря на общую академичность подхода, сборник оказался в ряде отношений революционным.
  2. Фредерик Денисон Морис (1805–1872) — англиканский богослов. Наиболее известная его работа — «Царство Христово» (1838). Дитрих Бонхеффер (1906–1945) — один из крупнейших протестантских богословов XX века. Активный антифашист. Погиб в концлагере.
  3. Джон Генри Ньюмен — его проповеди в соборе св. Марии (Оксфорд), впоследствии опубликованные как «Обычные приходские проповеди» (1834–1842), глубоко повлияли на духовную жизнь всей Англии.
  4. Вот он, враг (франц.).
  5. Мнимый больной (франц.; название комедии Мольера).
  6. Джордж Герберт (1593–1633) — один из «поэтов–метафизиков». Льюис цитирует строчку из «Храма» («Совесть», 1).

VII

В своем последнем письме ты, кажется, предлагаешь оставить только покаяние и хвалу, а просительные молитвы отменить, ибо они призывают Бога «устроить» определенные события в материальном мире. Я с этим не согласен. Наверное, вели нам христианство так поступать, оно и вправду было бы гораздо проще для ума. Я могу понять тех, кто говорит, что тогда оно стало бы возвышеннее. Но вспомни псалом («не надмевалось сердце мое») или лучше Новый Завет. Просительные молитвы нам заповеданы и через наставление, и через пример. Господь Наш в Гефсимании просил (и не получил того, о чем просил).

Ты скажешь, что просил Он с оговоркой: «Не Моя воля, но Твоя да будет». Разница огромная. Но, несмотря на разницу, просьба остается. Когда бедняга Билл просил одолжить ему сто фунтов, он сказал: «Если вы уверены, что вам это по карману» и «Я пойму, если вы откажете». Он не ныл и не угрожал, как иные, но все–таки просил.

Слуга не выше своего господина, и ему не к лицу выглядеть благороднее. Каковы бы ни были теоретические сложности, мы должны просить у Бога. Некоторые люди постоянно напоминают, что это самый низкий и незначительный вид молитвы. Они нам не помогут: если и так, что с того? Бриллианты дороже сапфиров, но сапфиры тоже есть.

Не дадим себя так легко запугать. Некоторые из обычных возражений против просительных молитв подходят и против других вещей, которые делают от начала мира и христиане и нехристиане и, несомненно, делать будут. Думаю, на нас не возложено бремя на все это отвечать.

Есть, к примеру, детерминизм. Под тем или иным названием он, по–видимому, неотделим от научного взгляда на мир. Человеческого поведения детерминизм не отрицает. Он считает иллюзией стихийное убеждение в том, что изначальные истоки нашего поведения — в нас самих. Мне кажется, что поступок — «мой», но он — канал для всеобщего процесса. То, что он протекает в определенном времени и месте, вынужденно.

Здесь различие между «сознательным» и «бессознательным» движениями тела не устраняется, а оказывается не тем, за что мы его принимаем. «Бессознательные» движения всегда вызваны механическими причинами, лежащими вне моего тела, или патологическими и органическими процессами в нем самом. «Сознательные» движения — следствие сознательных психологических факторов, но которые опять же зависят от факторов бессознательных. На последние влияют финансовое положение, детский и предродовой опыт, наследственность. .. так можно дойти до начала органической жизни, а то и дальше. Я не источник, а проводник. Я не могу быть творцом в мировом процессе. Я скольжу но нему даже не как бревно по реке, а как капля самой воды.

Но и те, кто в это верит, за столом просят вас передать им соль. И так с каждой формой поведения, включая речь. Если бы строгий детерминист верил в Бога, что, я думаю, возможно, просительная молитва у него не была бы иррациональнее нашей.

В «Созвучиях» Барнеби [25] изложил (впрочем, не приняв) другой довод. Если человеческая свобода хоть немного ценна, если у человека есть хоть немного власти планировать и приспосабливать средства к цели, он должен жить в предсказуемом мире. Но если Бог в ответ на молитву изменяет ход событий, мир непредсказуем. А раз подлинно свободен человек, получается, что не совсем свободен Бог.

Нужен такой предсказуемый мир нашей свободе или нет, не важно. Очевидно, что это совсем не наш мир. Наш мир — это мир ставок и страховых полисов, надежд и тревог, где «ничто не определено, кроме неожиданного», где предусмотрительность означает «умелое управление непредвиденным». Почти всегда люди молятся о непредсказуемом: исходе битвы или операции, потере или получении работы, взаимной любви. О затмениях мы не молимся.

Ты возражаешь, что и такое бывало. Научный прогресс все время делает предсказуемым то, что ранее предсказуемым не было.

Просительные молитвы возможны лишь по невежеству. Не разумнее ли предположить, что, подобно затмениям, можно предсказать и все те события, о которых мы сейчас молимся? Просто у нас мало знаний. Но я не стараюсь опровергнуть теорию детерминизма. Я не согласен с тем, что в мире с неизведанным будущим нельзя действовать запланированно и целенаправленно. Мы живем в таком мире уже тысячи лет.

Кстати, между нами: это возражение, кажется, связано с неверным представлением о науке. Может, я и не прав, здесь тебе лучше судить. Уровень настоящей науки в известной мере определяется ее способностью предвидеть. Но значит ли это, что совершенная наука или совершенный синтез всех наук позволит писать подробные рассказы о будущем? И захотят ли ученые этим заниматься? Не предсказывает ли наука будущее событие лишь постольку, поскольку это событие — частный случай всеобщего закона? Все, что делает его уникальным, то есть конкретным историческим событием, намеренно исключается — не только как то, чем наука пока не занимается, но и как то, что ей неинтересно. Восходы солнца в чем–то разные. Если мы уберем разницу, мы получим то, что предсказывает наука. Но жизнь не сводится к такой одинаковости. За любым физическим явлением (тем более — событием человеческой жизни) стоит вся предыдущая история мироздания. В каждом явлении есть своеобразие, которое наука вполне справедливо не учитывает. Провести хороший опыт — значит свести к минимуму все не относящееся к делу, то есть как раз исторические особенности.

Далее в своем эссе Барнеби, видимо, приходит к выводу, что единственный по–настоящему непредсказуемый фактор в истории — желания людей. Мне это не нравится отчасти потому, что это едва ли так. Кроме того, я, как и Брэдли [26], не считаю непредсказуемость ни сутью, ни даже признаком свободы. (Кстати, ты знаешь, что переиздали «Этические этюды»? Праведный гнев Арнольда [27] замечателен.) Но допустим, я не прав — все равно из–за огромной прорехи в предсказуемости событий вся идея предсказуемости как вещи, необходимой для человека, пойдет насмарку.

Вспомни, как много человеческих поступков — таких, например, как брак — в течение тысячелетий привело к рождению Платона, Атиллы или Наполеона. А ведь от непредсказуемых вещей во многом и зависит человеческая история. Двадцать пять лет назад ты попросил руки Бетти. В результате у нас есть юный Джордж (надеюсь, ему сейчас лучше). Через тысячу лет его потомкам счету не будет. Лишь скромность способна утаить от тебя, что кто–то из них может оказаться знаменитым, как Аристотель — или Гитлер!

  1. Джон Барнеби — английский теолог, член совета Колледжа Троицы (Кембридж), заслуженный профессор королевской кафедры. В «Созвучия» (см. прим. 19) вошло его эссе «Христианская молитва».
  2. Франсис Герберт Брэдли (1846–1924) — англ. философ.
  3. Мэтью Арнольд (1822–1888) — англ. поэт, эссеист и критик.

VIII

Какой пустой болтовней, должно быть, показалось тебе мое последнее письмо! Только я его отправил, как получил открытку от Бетти. Тревожное известие о Джордже обратило в острую боль мою шутку о его потомках (но крайней мере, так мне кажется). Весь разговор о молитве теперь выглядит совершенно нереальным. Разница между абстрактным «слышит ли Бог просительные молитвы» и конкретным «исполнит ли Он — может ли исполнить — наши молитвы о Джордже» бесконечна.

Я не притворяюсь, будто способен чувствовать то же, что и ты. Иначе ты подумаешь, как герой «Макбета»: «Он бездетен». Несколько лет назад, когда меня самого постигла беда, ты сам мне так сказал, ты написал: «Я знаю, что я снаружи. Мой голос едва ли достигнет тебя». Поэтому твое письмо больше походило на рукопожатие, чем другие письма.

Есть искушение попробовать тебя успокоить — напомнить, что врачи часто ошибаются с предварительным диагнозом, что симптомы могут быть неясны, а люди, которым это угрожало, доживали порой до глубокой старости. И все это было бы верно. Но ведь ты это и так твердишь себе ежечасно. Кроме того, я не специалист, мало знаю, подкрепить мне слова нечем. А если, Боже сохрани, твоя неизвестность разрешится так же страшно, как моя, эти утешения будут звучать как насмешки. По крайней мере, так было со мной. Воспоминания о несбывшихся надеждах только усиливали пытку. Даже теперь память о минутах обманчивого благополучия вынести сложней, чем память о минутах отчаяния.

Тем не менее все и вправду может кончиться хорошо. У тебя есть ожидание — пока проявят рентгеновские снимки, пока специалист сделает заключение. Но сейчас ты ждешь, и надо жить, ведь нельзя зарыться в землю или залечь в спячку. Тут и ужасные побочные продукты тревоги (они были у меня; я думаю, ты сильнее), и непрестанный хоровод мыслей, и даже языческое искушение наблюдать за приметами. Ты молишься, но молитва в основном оказывается излиянием тех же мучений.

Некоторые люди считают, что грешат, когда тревожатся. По их мнению, им не хватает веры. Я с этим не согласен. Это не грехи, а скорби. Как и все скорби, они могут, если мы их так воспринимаем, быть нашей долей в Страданиях Христовых. Начало страданий, первый шаг к ним, — в Гефсимании. В Гефсимании произошло, по–видимому, нечто очень странное и важное.

Из всех высказываний нашего Господа ясно, что Он задолго предвидел Свою смерть. Он знал, к чему непременно приведут Его поступки в таком мире, какой мы устроили. Но, очевидно, перед гефсиманской молитвой это знание у Него каким–то образом отняли. Как бы Он ни желал следовать воле Отца, Он не мог одновременно просить, чтобы чаша Его миновала, и знать, что она не минует. Это и логически, и психологически невозможно. Понимаешь, о чем это говорит? Он разделил с людьми все; пытки надеждой, тревогой, ожиданием в последний миг навалились на Него, и возможность того, что в конце концов Он будет избавлен от наибольшего ужаса. Прецедент был, Исаак был спасен, тоже в последний момент, вопреки очевидности. Это не так уж невозможно… и, конечно, Он видел, как распинали других людей… зрелище, совсем не похожее на наши религиозные картинки.

Но если бы не эта последняя (и обманчивая) надежда на чудо, не смятение души, не кровавый пот, Он не был бы Человеком. В полностью предсказуемом мире человеком быть невозможно.

Я знаю, нам говорят, что явился ангел и «укреплял» Его. Но ни «укреплял» в английском языке XVI века, ни eniscuwn в греческом не значат «утешал». Больше подходит слово «придавал силы». Очень может быть, он возобновлял уверенность (слабое утешение!), что страдание необходимо претерпеть, что его не избежать.

Все мы стараемся принимать несчастья со смирением. Но молитва в Гефсимании показывает, что предшествующая тревога — тоже воля Божия и часть нашей человеческой участи. Совершенный человек испытал ее. Слуга не выше господина своего. Мы христиане, а не стоики.

Разве не каждое из страданий Христа разделяет наши страдания? Сначала молитва в муках; она не исполнена. Потом Он обращается к друзьям. Они снят — как наши, как мы сами часто заняты или отсутствуем. Затем он стоит перед Церковью; той самой Церковью, которую Он создал. Она осуждает Его. Это тоже характерно. В каждой Церкви, в каждом институте есть то, что рано или поздно начинает работать против самого смысла их существования. Но кажется, что есть еще возможность.

Это Государство; в данном случае римское государство. У него притязания куда ниже, чем у Иудейской церкви; поэтому оно и свободно от местного фанатизма. Оно утверждает, что стоит на обычном, мирском уровне. И это так, но лишь пока это совместимо с политической целесообразностью. Человек становится фишкой в запутанной игре. Но даже теперь не все потеряно. Остается воззвать к народу, бедному и простому народу, который Он благословлял, который Он исцелял, кормил и учил, к которому Он сам принадлежит. Но за одну ночь (ничего необычного) эти люди превратились в толпу убийц, требующую Его крови. Не остается никого, кроме Бога. И последние слова Бога, обращенные к Богу: «Для чего Ты Меня оставил?»

Видишь, как всё это характерно? Вот это и значит «быть человеком». Все нити рвутся, как только за них хватаешься. Все двери захлопываются, как только до них добираешься. Тебя, как загнанного зверя, бьют отовсюду.

И наконец (как нам это понять и перенести?), получается, что Сам Бог может стать Человеком только в том случае, если Его самая большая надежда не сбудется. Если так, то почему? Я думаю, мы даже и не начинали понимать, что заключено в самом понятии творения. Когда Бог творит, он вызывает к бытию то, что одновременно и будет, и не будет Им Самим. Быть тварью — значит быть отделенным. Неужели чем тварь совершеннее, тем глубже может в какой–то момент пройти разделение? «Темную ночь» переживают не обычные люди, а святые [28]. Восстают не животные, а люди и ангелы. Неодушевленная природа покоится на лоне Отчем. «Сокрытость» Бога, возможно, больнее всего давит на тех, кто ближе к Нему. Поэтому Сам Бог, ставший человеком, более всех людей был оставлен Богом.

Один богослов в XVII веке сказал: «Сделавшись видимым, Бог лишь обманул бы мир». Возможно, Он отчасти делает это — для простых душ, которым необходима полная мера «ощутимого утешения». Он их не обманывает, а облегчает их участь. Конечно, я не могу, как Нибур [29], сказать, что зло неотъемлемо от конечности. Тогда Творение мира оказалось бы падением, а Бог — виновником зла. Но возможно, что страдание, одиночество, распятие включены в акт творения. И Единственный Судья видит, что далекое завершение стоит того.

Как видишь, я жалкий утешитель. Я не только не освещаю темную долину, в которой ты оказался, но делаю ее еще темнее. И ты знаешь почему. Твоя тьма вернула мне мою. Но, подумав хорошенько, я не жалею о написанном — теперь мы можем встретиться лишь в объединяющей нас тьме, разделив ее друг с другом и, что важнее всего, с нашим Господом. Мы стоим не на нехоженом пути, а на основной дороге.

Две недели назад мы говорили об этих вещах слишком беспечно и легковесно. Мы играли. Людям порой напоминают, как детям: «Думай, что говоришь». Видимо, и нам нужно напоминать: «Думай, что думаешь». Ставки должны быть достаточно высоки, чтобы мы отнеслись к игре серьезно. Я знаю, обычно советуют поступать наоборот: исключить все эмоции («ты не можешь четко мыслить, пока ты не холоден»). Но если ты холоден, ты не способен мыслить глубоко. Мне кажется, всякую проблему нужно, по мере сил, решать и так, и так. Помнишь, как древние персы обсуждали все дважды? Один раз на пьяную, другой — на трезвую голову.

Если появится что–то новое, обязательно дайте мне знать.

  1. «Темная ночь души» («Noche oscura del alma») — понятие, введенное испанским поэтом и мистиком св. Иоанном Креста (1542–1591).
  2. Рейнгольд Нибур (1892–1971) — амер. мыслитель и богослов. Может быть, речь идет о его брате, Ричарде Нибуре (1894–1962).

Читайте также:

Книги К. С. Льюиса в интернет-магазине «Озон»

Дополнительная навигация: