Интересное чтение для души и настроения

Письма к Малькольму

«Письма к Малькольму», изданные уже после смерти, в 1964 году, — это произведение в основном о молитве. Простой и живой язык, вообще свойственный К. Льюису, делает сложные для понимания темы доступными и интересными для самого широкого круга читателей.

I

Мне по душе твоя мысль: лучше, как прежде, переписываться на какую–то тему. В последнее время этого очень не хватало. То ли дело раньше, в студенческие годы, когда мы без конца слали друг другу письма о «Республике», классических размерах и тогда еще «новой» психологии! Ничто не сближает лучше разногласий.

Ты хочешь говорить о молитве. Я часто о ней думаю — о личной, конечно, не общинной. От разговоров об общинной меня уволь. На свете нет предмета, если не считать спорт, о котором я могу сказать меньше, чем о литургике.

Раз мы миряне, наше дело, по–моему, — принимать, что дают, и стараться получше использовать. Наверное, это было бы легче, если бы нам всегда и всюду давали одно и то же.

Судя по всему, однако, почти никто из англиканских клириков так не считает. По–видимому, они думают увлечь людей в церковь, меняя службу: укорачивая её, или удлиняя, или просто меняя в храме освещение. Очевидно, новый и энергичный викарий способен воодушевить своими реформами часть паствы. Но это — меньшинство. Остальные либо бросят ходить на службу, либо будут терпеть.

Я бы не сказал, что виной тому твердолобость. Для консерватизма есть веская причина: новшество как таковое нужно лишь для развлечения, а они ходят в церковь не развлекаться. Для них служба — средство причаститься, покаяться, восхвалить Бога. Всё это делать легче, когда о самой службе не думаешь, ибо хорошо с ней знаком. Как в танцах: пока считаешь шаги, ты ещё не танцуешь, а только учишься танцевать. Как с обувью: хороших туфель не чувствуешь. Как с чтением: при нормальном чтении не думаешь об освещении, шрифте и орфографии. На литургии нужно думать о Боге, а не об обрядах.

Новшество этому мешает. Внимание сосредотачивается на службе, а думать о богослужении и служить Богу — не одно и то же. О Граале важно было спросить, для чего он служит. «Неразумно служенье Богу ставить выше Бога» [1].

Может получиться еще хуже. Внимание может переключиться даже не на службу, а на священника. Ведь как ни старайся, всё время будешь думать, что он делает. Куда уж тут молиться! Пожалуй, можно понять человека, сказавшего: «Жаль, что они забыли, — Петру поручили пасти овец, а не ставить опыты на крысах, и даже не обучать дрессированных собачек новым фокусам».

Я прошу лишь постоянства и единообразия. Я привыкну почти ко всякой службе, только бы её не меняли. Если каждый из моментов литургии будут менять, не успею я к нему приспособиться, ничего хорошего у меня не выйдет. Вы мне не даёте возможности закрепить привычку, habito dell'arte.

Может, конечно, статься, что некоторые вариации, которые мне кажутся делом вкуса, связаны с важными доктринальными различиями. Но ведь не все? Иначе — раз на практике так много вариаций — нельзя говорить о самом существовании Англиканской Церкви. В любом случае литургическая путаница — проблема не одних англикан. Я слышал, на неё сетуют и католики.

Это возвращает меня к тому, с чего я начал. Дело нас, мирян, остается терпеть и приспосабливаться. Страстное желание иметь один вид службы будем считать просто искушением. Фанатичные общины просто отвратительны. По–моему, их лучше сторониться. Пастыри расходятся «каждый на свою дорогу» [2] и исчезают из виду. Если овцы собьются в кучку, будут терпеливо стоять и блеять — как знать, не вернут ли они однажды своих пастырей? (Разве не выигрывали порой англичане битвы благодаря солдатам и вопреки генералам?)

Другое дело — текст службы. Если есть литургия на родном языке, она должна меняться, иначе какой же это родной язык? Мечтать о «неподвластном времени английском» — полная нелепица. Любой живой язык подвластен времени. С таким же успехом можно пожелать неподвижную реку.

Думаю, необходимым переменам лучше происходить постепенно и (для большинства людей) незаметно: здесь немного и там немного, по одному слову в столетие, как меняют орфографию в переизданиях Шекспира. В нынешних условиях нам надо примириться с каким–нибудь новым Служебником [3].

Славно, что не от нас ждут советов. Что бы ты им предложил? Сам я отважусь на более чем бесполезное предупреждение: берегитесь, можно разбить яйца, так и не приготовив омлет.

Сейчас литургия — одно из немногого, что объединяет нашу расколотую Церковь. Новшества должны быть очень полезны, чтобы на них идти. Как ты представляешь себе новый Служебник, который не приведет к очередному расколу?

Большинство сторонников реформ, видимо, хотят убить двух зайцев: модернизировать язык, сделав его понятным, и исправить богословские неточности. Следует ли обе эти столь болезненные и опасные операции проводить одновременно? Выживет ли пациент?

Какие доктрины из тех, что собираются воплотить в новом Служебнике, не вызывают разногласий? И долго ли продлится согласие? Вопрос не праздный: я на днях вычитал у одного автора пожелание исключить из старого Служебника все несовместимое с классическим фрейдизмом.

Кому мы угодим реформой языка? Один мой знакомый сельский пастор спросил своего чтеца, как тот понимает слово «нелицеприятно» во фразе «верно и нелицеприятно отправлять правосудие».

Чтец ответил: «Это значит — ни одну из двух сторон не выделять». «А если бы стояло беспристрастно?» — поинтересовался пастор. «Не знаю. Никогда такого не слышал», — сказал тот. Как видишь, здесь поменяли слово, чтобы стало понятнее. Вышло наоборот. Образованные люди и так понимают, о чем речь, необразованные люди не знают, что значит «беспристрастный». Лучше лишь некоторой средней части прихода, часто даже не большинству. Будем надеяться, что обновители сперва обстоятельно изучат народную речь: какова она на самом деле, а не какой ее a priori считаем мы. Многие ли богословы знают, что когда необразованные люди говорят «безличный», то подчас имеют в виду «бестелесный»? Сам я это обнаружил случайно.

Как быть с выражениями устаревшими, но понятными? Видимо, люди смотрят на архаизмы совершенно по–разному. Одних они раздражают — сказанное кажется ненастоящим. Другим, и необязательно более культурным, очень помогают молиться. Обоим сразу не угодишь.

Я знаю, что без перемен не обойтись. Но подходящий ли сейчас для них момент? Мне приходят на ум два признака «подходящего момента». Во–первых, наше единство, когда не торжествующая партия, а Церковь могла бы высказаться совместно. Во–вторых, в Церкви должен появиться человек с особым литературным талантом, без которого хорошую молитву не составишь. Если прозу предстоит постоянно читать вслух, она должна быть не просто очень хорошей, но очень хорошей в особом смысле. У Кранмера [4] могут быть богословские недочеты, но он прекрасный стилист — лучше и нынешних, и прежних. Ни одного из этих двух признаков я сейчас не вижу.

Хотя всем нам хочется что–то исправить. Даже я обрадуюсь, если слова «так да светит свет ваш пред людьми» уберут из песнопения при сборе пожертвований. В этом контексте оно выглядит как призыв творить милостыню напоказ.

Я еще хотел ответить тебе по поводу писем Розы Маколей [5]. Но это подождет до следующей недели.

* * * * *

  1. У. Шекспир «Троил и Кресида», II, 52, Пер. Т. Гнедич.
  2. ср. Ис. 53:6.
  3. Имеется в виду «Книга общественного богослужения», официальный служебник Англиканской Церкви. Первый ее вариант был опубликован в 1549 году. Затем был ряд переизданий, из которых закрепилось издание 1662 года, практически не менявшееся до ввода в обращение Альтернативного Служебника в 1980 году. В 1955 году была учреждена Комиссия по литургике, которая собиралась санкционировать экспериментальное использование новых текстов служб.
  4. Томас Кранмер (1489–1556) — английский священник и теолог, архиепископ Кентерберийский (1533–1556). Играл ведущую роль в составлении первого англиканского Служебника.
  5. Кавалерственная дама Роза Маколей (1881–1958), англ, писательница, автор тончайших и смешных романов и замечательных писем.

II

Не возьму в толк, почему ты считаешь, что в последнем письме я говорю «всё больше о людях» и банальном назидании. Из чего ты это заключил? Да, немало современных богословов назовет мои взгляды на таинства «магическими». На самом же деле, чем больше ты веришь в сверхъестественность происходящего, тем меньше значения придаешь облачению, жестам и позам священника.

А священник не только поучает людей, он и славит Бога. Но зачем мешать при этом остальным? Тем более, пасторские причуды могут отчасти объясняться «клерикальным честолюбием» (это выражение я взял у клирика). Очень хорошие слова обращены к священнику в «Подражании Христу»: «Пекись не о собственном благочестии, а о назидании пастве». Забыл, как это будет по–латыни.

Теперь о «Письмах» Розы Маколей. Меня самого поразило ее стремление отыскивать все новые и новые молитвы. Пусть бы она, прирожденный коллекционер, собирала их просто как objets d'art [6]. Но она, видимо, задумала ими пользоваться, ибо ей необходимы молитвы «готовые», составленные кем–то другим.

Меня это поразило, но, в отличие от тебя, скорее — приятно.

Во–первых, мне посчастливилось с ней познакомиться. Не обманывайся на её счет, она очень хороший и тонкий человек.

Во–вторых, я тебе уже не раз говорил, что ты очень нетерпим, Малькольм. В Церкви, как и в мире, есть самые разные люди. Пожалуй, с Церковью это даже вернее. Благодать делает природу совершенной, а значит, она должна открывать нас всей полноте многообразия, которую замыслил Бог, когда творил мир, — небеса богаче ада. «Овчарня одна», но пруд не обязательно один. Садовые розы и нарциссы не больше похожи друг на друга, чем дикие розы и нарциссы.

Однажды я был на греческой литургии. Больше всего мне там понравилось, что у них, по–видимому, нет правил для прихожан. Одни стояли во весь рост, другие на коленях, третьи сидели, четвертые ходили по храму, а один вообще ползал по полу, словно гусеница. Замечательно, что никто совсем не следил за поведением соседей. Как бы мне хотелось, чтобы мы, англикане, поступали так же! Есть люди, которым очень мешает, что человек на соседней скамье крестится или не крестится. Им не то чтобы осуждать его — даже и присматриваться не следует. «Кто ты, осуждающий чужого раба?»

Поэтому я не сомневаюсь, что метод Розы Маколей хорош для неё самой, хотя нам и не подходит.

И всё–таки… Теперь я скажу: как знать? Обратившись, я долгие годы не молился по готовым текстам, кроме «Отче наш». Собственно, я пытался обходиться вообще без слов, не выражать ими мысли. Даже молясь за других, я по возможности не называл имена, а представлял себе людей.

Наверное, молитва без слов (если она получается) и вправду лучшая, но сейчас я вижу, что, стремясь сделать её для себя хлебом насущным, переоценивал свои умственные и духовные силы. Чтобы она ладилась, нужно быть «в отличной форме». Иначе мысленные усилия станут обычными фантазиями, а поддельные чувства жалки.

Когда приходит золотой миг и Господь действительно даёт возможность молиться без слов, лишь глупец отвергнет этот дар. Но Он позволяет это не каждый день (по крайней мере, мне). Моя ошибка была в том, что Паскаль, кажется, назвал «заблуждением стоицизма»: мы воображаем, будто всегда способны на то, на что способны лишь иногда.

Поэтому для меня менее важно, чем для тебя, как молиться: готовыми словами или своими — они все равно вторичны, как якорь или движение дирижерской палочки (не сама музыка). Они направляют в нужное русло хвалу, покаяние или просьбу, которым иначе свойственно превращаться в широкие и мелкие лужи. Какая разница, кто первым составил молитву? Если мы, то через неизбежное повторение слова скоро выльются в правило. Если кто–то другой, мы будем понимать молитву по–своему.

Взгляды меняются и, думаю, меняться должны. Сейчас я делаю упор на «собственные слова», но немножко вставляю и готовые тексты.

Раз я пишу тебе, нет нужды говорить, как важна основа молитвы, которую придумываешь сам. На посвящении Храма Соломон сказал, что каждый молящийся знает «бедствие в сердце своем» [7]. Но ему ведома и радость в сердце. Нет человека, одинакового со мной, и нет ситуации, одинаковой с моей. К тому же и я, и ситуация всё время меняются. Готовый текст не больше поможет общению с Богом, чем общению с тобой.

Всё это очевидно. Возможно, сложнее будет убедить тебя в том, что полезна и толика уже готовых текстов — для меня, конечно. Общеобязательных правил я не составляю.

Во–первых, так я не теряю связь со «здравым учением» [8]. Когда человек предоставлен самому себе, ему легко соскользнуть с «веры однажды переданной» [9] к химере под названием «моя религия».

Во–вторых, «готовые» тексты напоминают мне, «о чём надо просить», особенно — когда молишься за других. Кризисы как телеграфные столбы: чем ближе столб, тем больше он кажется. Разве нет опасности того, что наши серьезные, постоянные, объективные (а часто и более важные) нужды будут вытеснены? Кстати, и этого следует остерегаться в новом Служебнике. «Текущие проблемы» могут потребовать к себе недолжного внимания. Чем «современнее» книга, тем быстрее она устаревает.

Наконец, так появляется какая–то обрядовость. По–твоему, именно это нам и не нужно. По–моему, она часть необходимого. Хотя я понимаю тебя, когда ты говоришь, что молиться по готовым текстам — нее равно что ухаживать за собственной женой по Петрарке или Донну. Сравнение, впрочем, не годится — Бетти любит литературу, и тебе без них не обойтись.

Между человеком и Богом устанавливается такая сокровенная и тесная связь, какая невозможна между двумя людьми. Но между обеими сторонами — и бoльшая дистанция. Мы сообщаемся не с «Полностью Иным» (это бессмысленно), но с «Невообразимо и Нестерпимо Иным». Мы должны (я надеюсь, иногда это получается) одновременно сознавать и теснейшую близость, и бесконечное расстояние. У тебя же все выходит чересчур уютно и панибратски. «Я пал к ногам Его, как мертвый» [10] — в твоих эротических ассоциациях этого нет.

Я вырос среди низкоцерковников [11]. Думаю, они чувствуют себя на Сионе слишком по–свойски. По рассказам, мой дедушка говаривал, что предвкушает интереснейшие беседы в раю с апостолом Павлом. Ни дать ни взять, два клирика за чашкой чая в клубе! Видимо, ему и в голову не приходило, что встреча с Павлом может сокрушить и доброго христианского пастора. Когда Данте увидел на небесах апостолов Христа, они ошеломили его, как горы. Против молитв к святым можно возразить многое, но во всяком случае святые напоминают нам о том, что в сравнении с ними мы очень малы. Насколько же меньше мы перед их Господом!

Немного традиционных и готовых молитв помогают мне выправить, скажем так, самонадеянность. Они дают жизнь одной из сторон этого парадокса. Но парадокс многогранен. Лучше не благоговеть совсем, чем иметь благоговение, отрицающее близость.

* * * * *

  1. Произведения искусства (франц.).
  2. Ср. 3 Цар. 8:38.
  3. 1 Тим 1:10.
  4. Иуд. 1:3.
  5. Откр. 1:17.
  6. В англиканстве выделяют «высокую церковь» (тяготеющую к католическим обычаям) и «низкую церковь» (более протестантскую по складу).

III

Скажите на милость, неужели и ты? Стоило мне возразить против сравнения молитвы с ухаживанием за собственной женой, как ты принимаешься ворошить старый вздор о «святости» секса, читая мне мораль, словно манихею. Я знаю, в наши дни одного упоминания о сексе бывает достаточно, чтобы завести публику, но я надеялся, что ты не из их числа. Разве я не ясно объяснил, что не согласен с твоим сравнением только из–за его беспечной самонадеянности?

Я не возражаю против «секса» и не защищаю его. Сам по себе он не более нравственен или безнравственен, чем питание или земное притяжение. Другое дело — сексуальное поведение людей. Как и в экономике, политике, земледелии, семье, люди иногда ведут себя здесь хорошо, а иногда плохо.

И сексуальные отношения, если они законны (то есть согласуются с верой и любовью), подобно другим чисто природным вещам («едим мы или пьём», как говорит апостол), могут осуществляться во славу Божию и тогда быть священными. Опять–таки иногда это происходит, иногда нет. Может быть, именно это и пытался объяснить бедный епископ Вуличский [12]. В любом случае, что тут прибавить? Давай не отвлекаться: люди передовых взглядов умудрились сделать эту тему жутко нудной — никогда бы не подумал, что такое возможно. Бедная Афродита! Они почти стёрли у нее с лица гомеровский смех.

Наверное, я и сам зря отвлёкся, упомянув о молитвах к святым. Я вовсе не собирался об этом спорить. В их защиту есть такой богословский довод: если можно просить о молитве живых, почему нельзя просить умерших? Но есть и серьезная опасность. Нередко глупо уподобляют Небеса земному суду, где оборотистые просители пускают в ход нужные связи, отыскивают лучшие «каналы» и примыкают к наиболее влиятельным группировкам. Сам я этого не делаю и делать не собираюсь, но кто я такой, чтобы судить других? Надеюсь лишь, что в англиканской церкви не вздумают никого канонизировать. Можно ли вообразить лучший рассадник новых разделений между нами?

Утешает одно: в то время как среди христиан нет единодушия в вопросе о разумности и даже правомерности молитв к святым, молиться вместе с ними нам разрешено — «со ангелами и архангелами и всеми небесными силами». Поверишь ли, только недавно я включил эти слова в свои молитвы, украсив ими, как гирляндой, «да святится имя Твое». Это, кстати, иллюстрация к тому, что я говорил на прошлой неделе о «готовых» молитвах. Все они напоминают одну.

Я понял, что это добавление очень важно. Никто и никогда его не отрицал (теоретически). Но совсем другое дело осознать это в нужный момент и пожелать, чтобы твое слабое чириканье соединилось с голосом великих святых и (мы надеемся) дорогих нам усопших. Они могут заглушить дурное и подчеркнуть хорошее, даже если хорошего почти нет.

Ты скажешь, что между общением святых в моём понимании и настоящей молитвой к святым мало разницы. Тем лучше, если так. Мне подчас ясно видится воссоединение, захлестнувшее нас гигантской нежданной волной, — быть может, в миг, когда официальные представители ещё будут считать его невозможным. Споры обычно нас разделяют, дела порой соединяют.

Говоря о молитве без слов, я совсем не имел в виду что либо столь же возвышенное, как «молитва тишины» у мистиков [13]. И в слова о необходимости быть «в отличной форме» вкладывал не только духовный смысл. Состояние тела тоже важно: по–моему, можно находиться в состоянии благодати и очень хотеть спать.

Кстати, я полностью с тобой согласен — ни один нормальный человек, у которого есть возможность планировать день, не отложит основные молитвы до того часа, когда пора ложиться, часа явно худшего для всего, что требует сосредоточенности. Беда в том, что у тысяч людей, к сожалению, этой возможности нет. Даже нам, счастливцам, это не всегда удается. Если день сильно загружен, я стараюсь выкроить для молитвы любые время и место — пусть очень неподходящие, — только бы не отодвигать её напоследок.

Если предстоит поездка (а в конце ее, скажем, неприятная встреча), я скорее помолюсь в переполненном поезде, чем стану дожидаться полуночи, когда ты добираешься до своего номера с пересохшим горлом, головной болью и путающимися мыслями. В менее занятые дни годятся скамейка в парке или небольшая улочка, где можно прохаживаться взад–вперёд.

Один человек, которому я все это объяснял, спросил: «А почему бы вам не заходить в церковь?» Отчасти потому, что девять месяцев из двенадцати там замерзаешь от холода. Кроме того, мне не везёт на церкви. Не успею я войти и собраться с мыслями, как что–то происходит. Или начинают играть на органе. Или вдруг появляется благочестивая дама в калошах, с шваброй, ведром и щеткой и начинает возиться с цветами в вазах или выбивать пыль из подушек, на которые становятся коленями. Конечно, спаси её Господь, «труд — это молитва», её молитва делом может стоить десяти моих обычных. Но мне–то от этого не легче.

При молитве в незнакомом месте и в непривычное время на колени, конечно, не встанешь. Думаю, это плохо, ведь в молитве должны участвовать как душа, так и, слава ему, тело. Моё тело не раз меня ставило в затруднительное положение, но сам я ставил его в такое положение ещё чаще. С послушным воображением желания не создавали бы столько проблем. Хорошо, что это не так, — если бы не тело, нам никогда бы не постичь все величие Божией славы, которую мы воспринимаем через чувства. Ведь животным это неведомо, а ангел, наверное, чистый разум. Они понимают цвет и вкус лучше наших прославленных ученых, но есть ли у них сетчатка и нёбо? Мне кажется, что красота природы — тайна, которую Бог открыл только нам. Возможно, это было одной из причин, по которым мы сотворены и по которой так важно учение о воскресении тела.

Но я опять отвлекся. Может быть, мешает неснятое обвинение в манихействе. Становиться на колени, конечно, хорошо, но есть вещи поважнее. Лучше молиться сосредоточенным сидя, чем полусонным на коленях. После остеопороза я вообще почти нигде не могу встать на колени.

От одного пастора я как–то услышал, что прекрасное место для молитвы — вагонное купе (если ты в нём один). «Внимание рассеивается настолько, насколько нужно». Когда я попросил его объяснить, он ответил, что немного внешних помех желательно, ибо полная тишина и уединение открывают человека для помех внутренних. Про себя я бы так не сказал, но представить себе это вполне могу.

Сына Джонсов зовут Сирил. Хотя не знаю почему, молясь за других, ты обязательно хочешь звать их не по фамилии, а по имени. Я уверен, что фамилии Богу тоже известны. Многие люди попадают в мои молитвы только как «старик из Кру», «эта официантка» или даже «тот человек». Их имена можно позабыть или не знать вообще, но все же помнить, как они нуждаются в том, чтобы за них молились.

На следующей неделе написать не получится. В самом разгаре будут экзамены.

  1. Льюис имеет в виду Джона Робинсона (1919–1983), англиканского епископа и богослова. В 1960 году он получил громкую известность, выступив на суде с защитой романа Д. Г. Лоренса «Любовник леди Чаттерлей», который обвиняли в «непристойности». В 1963 году Д. Робинсон выпустил нашумевшую книгу «Честен перед Богом», где пытался по–новому осмыслить некоторые теологические концепции (книга переведена на русский язык).
  2. Об «oracion de quietud», «молитве тишины», говорит св. Тереза Авильская (1515–1582).

IV

Ты упоминаешь две сложности. Мне кажется, верующим обычно мешает только одна из них. О другой, насколько я могу судить из собственного опыта, как правило, упоминают противники христианства.

Если они знают Библию, идеальная мишень для нападок — фраза из Послания к Филиппийцам: «Открывайте свои желания пред Богом». Я хочу сказать, что призыв «открывать желания» вроде бы нелеп. В этом нас и обвиняют. По нашим словам. Бог, в которого мы верим, всеведущ. Несмотря на это, почти всю молитву мы что–то Ему сообщаем. А ведь Господь наш заповедал нам не забывать в молитве о всеведении: «Отец ваш Небесный знает, что вы имеете нужду во всем этом».

Это главное, что можно возразить против одной очень глупой молитвы. Я слышал, как один человек молится о болящем: он составил диагноз, за диагнозом — совет Богу о том, что делать с пациентом. Некоторые известные мне молитвы о мире имели тот же недостаток: они изобиловали указаниями, как его достичь.

Но даже если так не поступать, у неверующего все равно остаются возражения. Каясь Богу в своих грехах, мы, несомненно, рассказываем Ему то, что Он знает куда лучше нашего. Так же дело обстоит и с просьбой. Если она не исключает прямо веру в то, что Бог знает наши нужды, она как будто испрашивает Его внимания. Это очень хорошо видно в некоторых традиционных формулировках: «Услышь нас, Господи», «приклони ухо Твое ко мне». Словно нужно Ему о себе напоминать, причем часто! Но, согласно нашей вере, в Высшем Разуме нет большего или меньшего внимания, — а следовательно, и невнимания, даже какой–то забывчивости. Я полагаю, что лишь одно внимание Божие дает мне (и всему остальному) жизнь.

Что же мы в таком случае делаем? От ответа на этот вопрос зависит почти всё.

Господь нас знает в совершенстве, а значит, всех одинаково. Нравится нам это или нет — такова наша судьба. Меняться может не само знание, а его свойство. В одной философской школе говорят, что «свобода — это осознанная необходимость». Не важно, правы ли они, я беру эту мысль только для аналогии. Просто быть познанными Богом — значит относиться к категории вещей. Мы такие же объекты божественного знания, как червяки, капуста и туманности. Но когда мы реально осознаем это и всей волей стремимся быть познанными, то рассматриваем себя по отношению к Богу уже не как вещь, а как личность. Мы раскрылись, Богу ничто не мешает нас видеть, перемена происходит в нас самих. Пассивность сменяется активностью. Вместо того чтобы просто быть познанными, мы сами открываем себя.

У нас нет гарантий. Такие личные отношения с Богом могут оказаться самообманом и самонадеянностью. Но нас учат, что сам Бог к этому побуждает, ибо мы Святым Духом взываем: «Отче!» Раскрываясь, исповедуясь, «открывая желания», мы, возвышаясь, становимся для Него личностью. Л Он, нисходя, становится Личностью для нас.

Хотя лучше не говорить «становится»: в Нём нет становления. Он открывает Себя как Личность или открывает в Себе то, что Личность. Ибо (страшно вымолвить! Пиши я книгу, мне бы не обойтись без массы оговорок и перестраховок) Бог — для человека отчасти такой, какой человек для Бога. Дверь, открывающаяся в Боге, — та самая, в которую Он стучится. (По крайней мере, я так думаю.) Он больше, чем личность. Личность в Нем встречает тех, кто может радостно ее принять или хотя бы лицезреть. Он говорит «Я», когда мы говорим Ему «Ты». (Как хорошо об этом написано у Бубера!) [14].

Конечно, слово «встречает» — антропоморфизм: получается, что я и Бог можем находиться лицом к лицу на равных. На самом деле Он и надо мной, и во мне, и подо мной, и повсюду вокруг меня. Значит, без метафизических и богословских абстракций не обойтись. Но нечего думать, что если антропоморфные образы — уступка нашей слабости, то уж абстракции — чистая правда. И то и другое уступки: они друг друга дополняют, а по одиночке могут увести в сторону. Абстракция окажется роковой, если только не быть осторожным: «И это, и это, и это — не Ты». Она может сделать безжизненной Жизнь жизней и безличной Любовь Любви. Безыскусственные образы в основном вредны, пока мешают уверовать. Верующим не вредят даже самые примитивные образы. Чья душа погибла из–за веры в то, что у Бога–Отца и впрямь есть борода?

Для людей религиозных, мне кажется, проблема в другом. Второй твой вопрос, если помнишь, такой: насколько важными должны быть желания и нужды, чтобы прилично было приносить их Богу? Как я понимаю, «прилично» значит «не стыдно» или «не глупо», а то и все вместе.

Немного поразмыслив, я решил, что на самом деле вопроса здесь целых два.

  1. Насколько важной должна быть цель, чтобы сильное стремление к ней не было грехом или глупостью? Речь идет, как писали в старых книгах, о «расположении духа».
  2. Допустим, наша проблема как раз такая. Всегда ли прилично о ней молиться Богу?

Теоретический ответ на первый вопрос нам всем известен. Стремиться надо к тому, что св. Августин, если не ошибаюсь, назвал «упорядоченностью чувств» [15]. Сначала следует заботиться о самом важном, потом о менее важном и совсем не волноваться о том, что либо не вполне хорошо, либо не имеет отношения к добру.

Но нам хочется знать не как молиться, если ты совершенен, а как молиться, если ты такой, какой есть. Если я верно думаю о молитве как о «раскрытии», на этот вопрос мы уже ответили. Бесполезно с ложной искренностью просить Бога об а, когда все мысли поглощены стремлением к б. Мы должны приносить Ему то, что в нас есть, а не то, чему в нас следовало бы быть.

Когда говоришь с близким другом, нехорошо думать о посторонних вещах. Хотя он только человек, он быстро все поймет. Года два назад ты приехал меня навестить. У меня случилась беда, но я пытался говорить с тобой как ни в чем не бывало, а ты через пять минут все понял. Тут я признался тебе во всем, и твои слова заставили меня устыдиться собственной скрытности.

Может быть, открыть Богу свое желание можно только как грех, требующий раскаяния. Но чтобы узнать, так ли это, лучше все Ему рассказать. Впрочем, ты имел в виду не греховные желания, а скорее желания невинные, которые плохи (если вообще плохи) тем, что они сильнее чем следует. Я ни капли не сомневаюсь, что раз мы о них думаем, то должны о них и молиться, — каясь и прося, может быть, одновременно и раскаиваясь в неумеренности, и все же испрашивая желаемое.

Если мы усилием воли их исключим, не погубит ли это прочие молитвы? Если мы расскажем все без утайки, Бог поможет убрать лишнее. Гнет того, о чем стараешься не думать, только рассеивает внимание. Кто–то сказал: «Чем больше стараешься не замечать шум, тем больше он мешает».

Благоговейное расположение духа не надевают во время молитвы, как платье. Это дар Божий, и о его ниспослании мы должны молиться.

Если человек не обращается к Богу в малых нуждах, он не будет знать, как это делается, когда придет беда. Кто не научился просить о детских вещах, не будет готов попросить о крупных. Высокоумие нам не к лицу. Мне кажется, от небольших молитв нас подчас удерживает ощущение не Божьего, а своего величия.

  1. Мартин Бубер (1878–1965), замечательный еврейский философ. Льюис имеет в виду его работу «Я и Ты» (1923).
  2. См. Августин «О граде Божьем» XV, 22; также IX, 15; XI, 28.

Читайте также:

Книги К. С. Льюиса в интернет-магазине «Озон»

Дополнительная навигация: